Дары послов

И послы, сказав про здоровье государя своего, говорят речь,
что прислана с ними к нему королевского величества грамота,
а изговоря речь, подают царю королевскую грамоту;
 и царь тое грамоту у послов принимает сам, стоя, сняв шапку,
 и потом послы говорят речь,
что присланы с ними к нему от королевского величества подарки,
 и объявя те подарки подносят,
и царь у послов подарки принимает, сам.
 А дары бывают присыланы:
сосуды серебряные позолоченые, разные,
 и что прилучитца заморских диковинок.

Григорий Котошихин (около 1667)

Вопрос происхождения и особенного значения института посольских даров в русском дипломатическом обычае издавна является объектом серьезных споров. Одни считают его продолжением старой дипломатической традиции, хорошо известной еще в цивилизациях Древнего мира, которая окончательно сформировалась и получила распространение только во времена абсолютизма. Другие видят корни этого явления в связях Руси с Востоком и огромном влиянии византийского наследия или татаро-монгольского ига. Не углубляясь особо в суть спора, следует заметить, что в европейской практике дипломатические дары, будучи необычайно популярными в конце средневековья—в начале Нового времени, занимали место несоизмеримо более скромное, чем в московском и восточном этикетах. И явление это было далеко не новое: уже в 1246 году Владимиро-Волынский князь Василько Романович предупреждал папского легата Плано Карпини, что посол к татарам должен иметь с собой «дары богатые, поскольку домогаются они их с назойливостью огромной, а если даров не дать, не сможет посол своих дел сделать, а даже за человека его не почтут». Судя по наставлениям, которые Иван III давал венецианскому дипломату Джанн-Баттисте Тревизану, направлявшемуся ко двору хана Большой Орды Ахмата (1471), добрые советы Василько не утратили своей актуальности даже два века спустя. Конечно, продолжительное соседство и постоянные визиты удельных русских князей к ханскому двору оказали заметное влияние на посольский церемониал Московской Руси, особенно если учесть, что контакты с Ордой составляли львиную долю ее дипломатических начинаний.

Тема даров в дворцовом этикете Ивана III (1462–1505) с точки зрения их числа и характера — например, соколы, охотничьи собаки, оружие — была еще как-то приближена к стандартам Западной Европы. Последующие же эпохи — Василия III (1505–1533) и Ивана IV (1533–1584) — внесли серьезные изменения: российская дипломатия начала демонстрировать явное неудовольствие в случае отсутствия посольских даров. Если легат не подносил дары от своего хозяина, то это считалось еще допустимым, но отсутствие подарков самого посланника, как правило, дискредитировало его самого. Одновременно московская дипломатия начала обращать большее внимание и на ранг привозимых даров. Посланники особо бережливых монархов вынуждены были проявлять дополнительную активность. Так, Томас Рэндольф, согласно полученным инструкциям, до небес превозносил достоинства скромного кубка, присланного Ивану IV королевой Елизаветой I (1567).

Дары монархов, особенно европейских, весьма редко отклонялись (хотя в 1489 году такое случилось с дарами самого императора Фердинанда III). Иначе обстояли дела с подарками кавказских властителей и глав степных династий. Дары полномочных («великих») послов соседних государств обычно принимали частями. Случавшийся время от времени в польско-московских отношениях их возврат, как правило, был связан с политической напряженностью (как в 1570, 1651) или же с какой-либо бестактностью со стороны самих послов (1635). Вне зависимости от того, были приняты дары послов или же отвергнуты, российский двор щедро благодарил гостей. Со временем к вознаграждению послов стали подходить чисто математически, в зависимости от количества и качества даров — «в полтора», «вдвое», «втрое». Существенным элементом московского дипломатического этикета стала демонстративная щедрость по отношению к польским послам. Так, пристав Федор Невежин предупреждал участников великого литовского посольства (1537): «Удастся ли дело или не удастся, государь и так вас вознаградит — честь свою государеву блюдет».

Дабы соответствовать этому правилу, не гнушались даже мистификацией. Пожалуй, наиболее забавный опыт «одаривания» связан с императорским гонцом Михаэлем Шиле, который, прибыв в Москву сразу после коронации Бориса Годунова (1598), вынужден был играть роль императорского посланника. Его скромный багаж сильно претерпел во время путешествия, а одежда его небольшой свиты находилась в плачевном состоянии. По договоренности с хранителем царской печати дьяком Андреем Щелкаловым, а точнее под его давлением, Шиле разыграл целый спектакль: перевоплотившись в императорского посланника, он вручил Годунову один лишь ценный предмет, какой у него остался, — «часы с боем». Остальную часть посольских даров составляли предметы из царской казны, торжественно внесенные во время этой церемонии приодетыми на немецкий манер подчиненными Щелкалова.

Московская дипломатия придавала большое значение и дарам, предназначенным для иностранных монархов. Подарки московских государей состояли не только из ценной пушнины. Время от времени среди них появлялись представители местной фауны. К примеру, Михаилу Корибуту Вишневецкому и одному из турецких султанов было послано из Москвы по живому белому медведю (1671). Для важных дипломатических партнеров список даров составляли весьма тщательно, чтобы удовлетворить их всевозможные желания. Такой подарок, например, Борис Годунов отправил шаху Аббасу I Великому (1600): помимо многочисленных небольших подношений в виде драгоценных одеяний, мехов, соколов — два огромных «винных» котла и гигантское количество (200 ведер, то есть примерно двадцать гекалитров) готового продукта.

Конечно же, по традиции, среди царских даров превалировали меха, особенно соболиные. Ценимые и желанные как в самой Европе, так и при дворах Востока, соболя раздавались обычно сороками (по 40 штук), реже парами или одинцами — единичными, особо ценными экземплярами. Меха, благодаря своей многовековой роли денежного эквивалента на Руси, были традиционным символом удачи и богатства. В особых случаях достоинства внешнего вида подарка превосходили саму дареную шкурку, сколь бы ценна она ни была. Так, подаренная Иваном III венгерскому королю Матвею Корвину шкурка особо редкого черного соболя одновременно являлась настоящим произведением ювелирного искусства: все коготки были окованы в золото и украшены жемчугами. Возрастающие нужды царской дипломатии способствовали в свое время возникновению при Сибирском приказе — учреждении, ведающем ценной пушниной — государевой соболиной казны, то есть отдельной казны, в которой хранились лишь эти ценные шкурки. Одновременно с укреплением дипломатических контактов Москвы с Европой на популярных западных гравюрах появляется хорошо известное изображение московского дипломата со связкой ценных шкурок.

На протяжении XVI—XVII веков — до начала правления Петра I — иностранные наблюдатели неизменно отмечали несхожесть московского посольского обычая с европейским, особо выделяя дипломатические дары, которые в большей степени ассоциировались с обычаями Восточных земель. Уникальное свидетельство Григория Котошихина (скорее всего 1666–1667 годов) — подьячего Посольского приказа, сбежавшего в Швецию, — предоставляет немало аргументов в подтверждение такого вывода.

Первым иностранным дипломатом, передавшим свои впечатления от посольства в Москву, стал барон Сигизмунд фон Герберштейн. Дважды он был при дворе великого князя Василия III в качестве посредника между Великим князем Московским и повелителем Польши и Литвы Сигизмундом I Старым: сначала от имени императора Максимилиана I (1517), затем в качестве представителя императора Карла V и эрцгерцога Фердинанда (1526). Плодом этих миссий стало сочинение Rerum Moscoviticarum Commentarii («Записки о Московитских делах»), изданное впервые в 1549 году. На многие десятилетия оно стало настоящим бестселлером в жанре «путевых заметок», являясь при этом авторитетным пособием для европейцев, собирающихся в таинственную и экзотическую страну Россию.

Оставленное Герберштейном описание кремлевского этикета подтверждает ту особую роль, какую играли в нем посольские дары. Надо сказать, что габсбургские посланники, принятые, кстати говоря, с необычайной помпой, появились в России без подарков. В свете московских обычаев это казалось неслыханным. На официальном приеме, когда гости стали излагать цель своего посольства, стоящие около них русские начали громко подсказывать: «Поминки» (дары)! Поведение императорских посланников поначалу восприняли как досадную оплошность и попробовали уладить недоразумение. Однако Герберштейн был искушенным дипломатом и, разумеется, уже во время своей первой миссии тщательно изучил правило московской дипломатии, требующее от посла надлежаще дорогих подарков для Великого князя. Его «Записки» подтверждают это: габсбургский посол с необычайной точностью описал церемонию подношения даров, понимал даже этимологию слова «поминки», раз смог охарактеризовать его как «дары на память». И тем не менее, в отличие от литовских, ливонских и шведских послов он не подчинился требованиям этикета. По-видимому, такой жест, пусть, на первый взгляд, и рискованный, был результатом холодного расчета. Герберштейн и его спутники осознавали свой исключительный статус в Москве, а потому к сведению остальных посольств не преминули подчеркнуть это именно таким образом, давая понять, какое место занимает и патрон среди европейских монархов. Впрочем, барон не скрывал и того, что лично он всю эту подарочную процедуру считает анахронизмом.

В тогдашнем политическом контексте расчет австрийского дипломата оказался чрезвычайно точным: горячо заинтересованный в антиягеллонском союзе с Габсбургами Великий князь не только простил ему эту непочтительность, но даже одарил посла дорогой шубой на собольем меху, а также двумя сороками соболей и тремястами горностаевых шкурок.

Следующий императорский посланник опрометчиво повторил — к тому же в противоположной политической конфигурации! — описанную уловку Герберштейна, получив, конечно же, несравнимо худший результат. В феврале 1560 года курьер Иероним Гофман прибыл в Москву без даров для Ивана IV Грозного, который, надо сказать, придавал этому обычаю большее значение, чем Василий III. Если при этом учесть не очень-то приятную миссию Гофмана — требование императора Фердинанда I остановить захват Ливонии, — то вполне понятно, почему маневр Герберштейна не сработал. В результате он не только не удостоился аудиенции царя, но даже не имел возможности встретиться с комиссией, представляющей монарха и Боярскую думу. Почитаемый всего лишь как посланник низкого ранга, он должен был довольствоваться беседами с представителями Посольского приказа и его главой — дьяком Иваном Висковатым. И все же трудно согласиться с высказываемым иногда мнением, что провал его миссии предопределило именно отсутствие даров. В свете российской доктрины уже само вмешательство императора Священной Римской империи было делом неслыханным и, более того, направленным против тогдашних политических приоритетов Москвы.

Для Гофмана же отсутствие даров стало предметом неприятных перипетий, о чем свидетельствуют оставленные им «Донесения». Во время первой встречи со свитой Гофмана тщательно допытывали: «Иероним, царь и Великий князь всея Руси знать желает, привез ли ты дары от нашего дорогого брата и друга?» Отрицательный ответ немца поверг приставов в замешательство, которое еще больше усугубил ответ на вопрос о его собственных дарах царю: «Не знал, что при дворе его Великокняжеской милости есть такой обычай, не то привез бы что-нибудь с собой». Конечно, отсутствие даров было крайним нарушением московского этикета. Однако фактическим камнем преткновения стал для Ивана IV вопрос титулования: московский государь настаивал, чтобы тот величал его — вопреки императорской инструкции! — не Великим князем, а императором. Взамен за эту уступку габсбургскому дипломату обещано было внушительное вознаграждение соболиными, рысьими и куньими шкурками в качестве официальных царских даров. Когда же попытка уговоров не увенчалась успехом, посланника отправили домой вместе с письмом Ивана IV Фердинанду I, в котором отчетливо подчеркивался суверенитет московского государя в Ливонии.

Очевидно, что дары в посольских обычаях московского государства занимали место несоизмеримо более почетное, чем в тогдашнем дворцовом этикете латинского Запада. Поэтому представитель наиболее опытной дипломатической службы той эпохи папский легат Антонио Поссевино писал в своем дневнике (1582): «Дары, предназначенные этому князю, должны быть достойны столь великого государя, из них же часть принесена быть должна от имени Апостольской столицы или же того, кто посла направляет. Другая часть даров принесена должна быть от имени самого посланника». Упомянутые выводы иезуит решил дополнить немаловажным заключением: «В противном же случае Великий князь Московский посчитал бы это оскорблением, так же как и другие восточные владыки, починая с незапамятных времен». В понимании искушенного дипломата, превосходно знающего европейские нормы, московский этикет носил — по крайней мере, в том, что касалось даров — ярко выраженный восточный характер.

Во время своей миссии Поссевино приобрел большой опыт и по части самих подарков. В списке папских даров, которые от имени Григория XIII он вручил московскому самодержцу, легат поместил такое указание: «Весьма будут оценены и с желанием приняты такие предметы, как большая серебряная ваза, позолоченная, что в Германии более ценится за искусную работу, чем за материал, из которого сделана, шелк, затканный золотой нитью, иконы да картины религиозные, написанные стилем греческим, украшенные дорогими каменьями да жемчугами (но без нагих фигур), подписанные буквами греческими, объясняющими, кто на картине нарисован». Поссевино подметил также важную закономерность посольского обычая по отношению к дарам самих послов: «Дары эти, — писал он, — возвращаются часто с лихвой при отъезде посла». Скорее всего, такое суждение папского легата — следствие щедрости царя по отношению лично к нему.

Посольский обычай в России не особо изменился и в следующем столетии. Его можно достаточно точно воссоздать по донесениям Николааса Витсена, участника посольства Великих Штатов к царю Алексею Михайловичу в 1664–1665 годах. Неизменное и весьма пристальное внимание к дарам подтверждает и впечатление Витсена, записанное в дневнике. Накануне аудиенции приставы посоветовали им надлежащим образом подготовить подарки, а на следующий день в их резиденции появились 148 стрельцов, направленных для занесения даров в Кремль, при этом каждый из стрельцов взял по одному лишь предмету. Педантичный в своих записях Витсен заметил тогда, что взят был «даже самый малый». Когда же послы прибыли в царские палаты, их встретили стрельцы с их дарами, выстроившиеся в шеренгу, доходившую до аудиенц-зала. Рядом — «на показ, дабы царский престиж повысить» — велено было ожидать аудиенции персидским купцам, которые привезли с собою богатые дары от шаха: в том числе восемь верховых лошадей красоты необычайной в богатой упряжи, дорогие ткани, ковры, сабли. Едва лишь послов провели в большой зал, как перед ними предстал сам царь в полном парадном облачении. После приветствия и вручения верительных грамот пришло время показывать дары. Вначале посол объявил, что Генеральные Штаты прислали их в знак дружбы, упомянув, что в их числе и его личные дары. Затем начался парад стрельцов, вносящих дары согласно зачитываемому реестру. Скрупулезность этой процедуры произвела впечатление на голландцев, привыкших к купеческой точности. Как отдельные подарки вносили не только серебряную посуду, мебель и драгоценные ларцы, но также фарфоровую посуду, наполненную изделиями остендских кондитеров, мешочки с приправами и, наконец, шесть фляг «вод разных питьевых». Аудиенцию завершила церемония целования царской руки.

Описания Витсена не сильно отличаются от впечатлений участников шведского посольства в Москву, прибывшего в конце 1665 года для ратификации Столбовского трактата. Пред царские очи шведы были допущены после неизбежных торгов с приставами. Содержание этих переговоров заслуживает внимания. Накануне аудиенции, в соответствии со сложившимся обычаем, приставы Яков Загряжский и Иван Степанов явились за перечнем даров, чем и воспользовался один из послов — барон Бьёлке. Он потребовал прислать десяток стрельцов для транспортировки даров в царские палаты и высказал пожелание, чтобы во время следования на аудиенцию их провели возле своих даров. На одной из встреч как бы между прочим Бьёлке продемонстрировал приставам уникальный глобус, приготовленный в подарок царю: глобус развинтили, после чего получились две вызолоченные внутри чаши и подсвечник. Приставы, весьма заинтригованные показом, поинтересовались весом этого внушительного предмета. Посол постарался удовлетворить их любопытство, особо подчеркивая необычайное мастерство исполнения — «работы в нем больше, чем серебра». Когда все формальности с приставами были улажены, дары доставили во дворец, где их торжественно продемонстрировали во время аудиенции.

Похоже описывают эту церемонию и другие иноземные дипломаты и путешественники — голштинский посол Адам Олеарий (1634), секретарь датского посольства Андреас Роде (1659), императорский посланник Августин фон Мейерберг (1661–1662), посетивший Россию в 1670–1673 годах курляндец Якоб Рейтенфельс — автор московских дневников, подготовленных им для Козимо III Медичи в 1680 году.

Перипетии с дарами западноевропейских дворов российским монархам все источники описывают примерно одинаково. С такими же, по сути, проблемами сталкивались и посланники Речи Посполитой. Официальные дипломатические контакты московского двора с ягеллонским, несмотря на частые войны и постоянное напряжение, с первой половины XV века и до 1569 года протекали без особых скандалов. Со временем дипломатическая служба Польско-Литовского государства мастерски овладела всеми тонкостями русских посольских обычаев и превосходно поняла важную роль даров. Более того, благодаря русскому опыту, она создала свой, еще более многообразный дипломатический церемониал, который позволял в случае необходимости применять равнозначные действия, в том числе и репрессивные по отношению к московским и восточным легатам. Строгость в исполнении требований дипломатического этикета — численности миссии, ее маршрута, ритуала встречи, «столовой» церемонии, наконец, поднесения даров — особенно подчеркивал опыт, приобрести который они могли лишь в Восточных землях.